Arnold (arno1251) wrote,
Arnold
arno1251

Превращенные формы страха (9)

[ Previous | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | Next ]

Н. Вольский

 

Превращенные формы страха,

или

Откуда берутся антисемиты?

 

Статья пятая

Массовая радость как факт советской истории

 

Хотя механика «превращения» страха в нечто «иное» и вытекающие из этого следствия уже изложены мною в общих чертах на примерах любви и ненависти, чувств внешне полярных, но имеющих в данном случае один и тот же корень, все же для полноты картины разберем «превращение» страха в радость – чувство, происхождение которого трудно вывести из динамики «любви/ненависти» и которое, на первый взгляд, несовместимо с ощущением угрозы, исходящей от «страшного».

Предположим такую ситуацию: 1938 год, один из промышленных центров на Урале, общее собрание работников завода сельхозмашин, на котором производят саперные лопаты, пулеметные тележки и колючую проволоку, в повестке дня доклад руководящего товарища из горкома партии о международном положении и о революционной бдительности. У всех, кто в 1967 или 1997 читал воспоминания уцелевших и исторические описания подобных мероприятий, невольно возникает вопрос, почему политические обвинения – во многих случаях равносильные смертным приговорам, - звучащие на таких собраниях сопровождались бурным одобрением сидящих в зале трудящихся. Понятно, когда такую картинку всенародного ликования по поводу разоблачения очередной «троцкистско-белогвардейской банды» мы видим в кинофильме тех лет, мы понимаем, кто был заказчиком этой сцены и с какой целью имитировался массовый энтузиазм. Но почему реальные рабочие, инженеры, бухгалтеры и прочие «трудящиеся» встречали сообщения о выявленных в их среде «вредителях» не хмурым молчанием с бессильной злобой в адрес «родной коммунистической партии», не угрюмой настороженностью или растерянным недоумением – как, неужели и «эти» оказались врагами, я ведь с ними полжизни проработал бок о бок, - а возгласами «ура!», «так им, гадам!» и бурными, переходящими в овацию аплодисментами. Что за странные люди были эти «трудящиеся» – их планомерно душили, как цыплят, одного за другим, а они еще и бурно радовались этим акциям. Но ведь так и было.

И опять мемуаристы либо избегают описания и обсуждения этого феномена в своих воспоминаниях, либо всячески затушевывают такие абсурдистские сцены, либо дают им какие-то путаные и психологически неубедительные объяснения.  И понятно, почему. Мало того, что противно сознаваться в поддержке «народом» (пусть, даже «обманутым народом») палачей и матерых преступников, но приходится ведь признавать, что «народ», в состав которого мы все входим, - это лишь безмозглое стадо, готовое поверить кому угодно и во что угодно. Поневоле остановишься перед тем, как придти к таким радикальным выводам, - посмотришь в зеркало, оглянешься вокруг: где же это «стадо»? ничего подобного не видно; неужели, такими были наши отцы и деды? да нет, так мы сказать не можем   - насколько мы их помним, они были вполне вменяемые, разумные люди. Как же тогда это могло быть?

Только введение в подтекст этой картинки всеохватывающего страха делает ее связной и психологически понятной. В 1938 году уже всем было ясно, что курс взят на массовое уничтожение «врагов советской власти», - воспротивиться этому невозможно, остается только ждать и надеяться, что тебя это не коснется. Особенно страшно потому, что никто не может считать себя в безопасности. Непонятно, с кем идет такая беспощадная борьба. Газеты кричат о «вредительстве» и «шпионаже», но ясно, что это только эвфемизм. Власть не скрывает, что у нее есть какие-то свои скрытые мотивы и критерии отбора «врагов» - потому «вредителем» и «шпионом» будет объявлен всякий, на кого падет роковой жребий. И троцкистов брали, и монархистов, и бухаринцев, и поповских детей, и старых большевиков, и бывших меньшевиков, и имеющих родственников за границей, и эсперантистов, и краеведов, и буржуазных националистов, и бывших городовых, и бывших красных партизан, и будущих «красных профессоров», и махновцев, и сменовеховцев – а большинство оказавшихся «вредителями» и вовсе ничем не примечательные люди, можно только гадать, по какому признаку они попали в эту разношерстную компанию. Пропаганда не скрывает, что власть может назвать своим врагом всякого, кого посчитает нужным, - все время подчеркивается, что можно быть «объективным классовым врагом», даже не имея никаких враждебных устремлений. Если вдуматься, можно придти к выводу, что власть обезумела и подозревает врага в каждом, кто попадется ей на глаза. Большинство, конечно, старается не задумываться над такими вопросами, но в обществе разлита атмосфера тревоги, тоскливого ожидания и неуверенности в завтрашнем дне, хотя всякий старается скрыть эти чувства и сам себе в них не признается. (Сегодня мы можем с уверенностью сказать, что такое впечатление о полной непредсказуемости выбора жертв создавалось сознательно и целенаправленно – само выявление и изъятие «врагов» планировалось сверху в количественных показателях: столько-то «голов» «первой категории» и столько-то «второй», а на какого именно барана упадет глаз исполнителя, «верхи» не волновало[1]. Страх должны чувствовать все – от «железного сталинского наркома», руководившего всей «акцией», до безвестного работяги, прозябающего в своей дыре на окраине страны - это важнейшая деталь всего механизма большевистской власти. Целью была не всеобщая покорность и безропотное повиновение, а истерический энтузиазм масс и непрекращающаяся «классовая» борьба всех со всеми – только в таких условиях «верхи» имели шанс на собственное выживание.)

Люди, присутствующие на собрании, знают, что «доклад о международном положении» закончится выявлением очередной группы «врагов народа», «вредителей», «расхитителей», «саботажников» и «моральных разложенцев», с которыми церемониться не будут, - в самом мягком варианте попавшего в такой список бедолагу вышибут с работы или дадут срок по «хозяйственной» статье, а большинство названных просто исчезнет безо всяких разъяснений. И в глубине души каждого шевелится страх: не мой ли черед пришел? не окажутся ли среди врагов моя жена или сын, или брат? не загребут ли моих ближайших друзей, и тогда я окажусь на самом острие опасности? Нет, этого не может быть. Ведь мы все довольны Советской властью, мы всегда были «за». Даже если я когда и слушал сомнительные анекдоты, это же пустяки. Товарищи разберутся – они знают, кого берут; партия строго следит за тем, чтобы в НКВД работали только кристально честные и толковые люди.  Не могут наши мудрые руководители так ошибиться. Ведь я свой в доску, я их всех люблю и уважаю: и докладчика, и директора завода, и весь президиум, и даже комсорга – хоть он, конечно, прохиндей и карьерист, но все же наш рабочий парень – мы все заодно. Кто может сомневаться, что я не враг нашей родной рабочей власти. Я сам с лютой ненавистью отношусь к империалистам, фашистам и тем их пособникам внутри страны, кто недоволен нашими успехами и готов вонзить нам нож в спину. Зря не забирают, значит, было за что.

Так мечутся мысли и чувства каждого, кто ожидает произнесения приговора: от страха к надежде, от любви к ненависти – и, когда выясняется, наконец, что врагами оказались Иванов, Кацман, Петренко и этот гадина комсорг – не зря я его терпеть не мог! – мое сердце и сердца большинства присутствовавших охватывает огромная радость. Ура!!! Все правильно! Молодцы чекисты, разобрались по справедливости. Мы – хорошие советские  люди, и нас не тронули, а этим собакам – собачья смерть. Слава нашим чекистам, спасибо родной коммунистической партии и ее мудрому вождю. Я им по гроб жизни обязан и искренне благодарен. И я не притворяюсь, ведь могли же посадить или расстрелять, а оставили на свободе. Страх затих, и его место заняло радостное облегчение, мы все чувствуем себя удачливыми и счастливыми. Несмотря ни на что «и жизнь хороша, и жить хорошо», как очень метко выразил наши ощущения тот, кто был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи.

Это только один из многочисленных сценариев превращения страха в радость. Другой пример описан в статье Н.Коржавина «О том, как веселились ребята в 1934 году»[2]. Это совершенно замечательная статья принадлежит к числу тех, крайне редких еще исследований, в которых закладывается фундамент истинной «Истории СССР» в ХХ веке. Мы не знаем своей собственной  недавней истории не столько потому, что нам остаются неизвестными какие-то – в том числе, намеренно скрываемые – факты, сколько потому, что даже рассматривая эти «факты» в упор (некоторые из нас просто были их очевидцами), мы не понимаем смысла происходившего и, следовательно, неверно истолковываем «факты»: исходя из нашей сегодняшней логики, мы приписываем событиям ложные причины и считаем их результатами вовсе не то, что реально имело важное значение в жизни общества. Беда даже не в том, что наша писаная «история» многократно переиначивалась и переписывалась в «Министерстве правды», а в том, что, стараясь понять прошлую эпоху, мы подставляем на место действующих лиц самих себя – с нашими сегодняшними, взятыми напрокат у телевизора мыслями и чувствами – и удивляемся бессвязности и алогичности «исторической реальности», получающейся у нас в результате этой операции. На этом фоне статья Коржавина представляет собой щелку, пусть очень узкую и ограниченную небольшим конкретным примером, но тем не менее позволяющую нам заглянуть в мысли и чувства людей той эпохи, хотя бы в первом приближении к истине понять, над чем они плакали и чему радовались в 1934 году.

Речь в статье идет о фильме «Веселые ребята», вышедшем на экран в конце этого года. «Фильм имел колоссальный успех, - пишет Коржавин, - и потом стал классикой советского кино». Вот факт. Он никогда не скрывался, более того, фильм широко пропагандировался во все последующие годы существования советской власти, и все новые поколения зрителей хохотали над столь редкими в нашем кино непритязательными, но забавными «гэгами». Минимум характерной даже для советских комедий «идеологической» назидательности и явный крен в сторону развлекательности, легкого и веселого времяпрепровождения. Чего же тут скрывать? Наоборот, такие фильмы всегда использовались пропагандой как подтверждение того, что и тридцатые годы не были столь жуткой эпохой, как об этом пишут «буржуазные писаки», клевещущие на наш родной социалистический строй. Были трудности, ошибки, были «перегибы», неоправданные репрессии, но это не отменяло естественного и поступательного течения жизни: люди ходили на свидания, пели, смеялись, как дети, радовались новым кинофильмам. Несмотря ни на какие тяготы и лишения люди не утратили своей человеческой сущности – основное течение жизни было нормальным. Это же факт. И исключительный успех «Веселых ребят» - живое этому свидетельство. История – не очернительская, не исходящая из заранее принятой идеологической установки, а «настоящая история», история как наука - не может игнорировать такие факты. Как бы нам ни казалось сегодня это странным, но именно таким - радостным, оптимистичным и в сущности своей здоровым - было умонастроение и самоощущение большинства советских людей в эти представляющиеся нам такими мрачными и безысходными годы.


[1] «Я сидел с одним старым анархистом - Ураловым. Он мне говорил: «Не могу понять, почему меня арестовали».  «Может, вы что-нибудь говорили?» – «Нет. Я был осторожен. А те, кому я говорил, не могли меня выдать». Сказал - как отсек. Он и следователю на допросах говорил: «По-моему, вы не можете простить мне то, что я сражался за советскую власть». Следователь не знал, что и ответить. Он и сам не знал, за что арестовали старика». (Елисеев Н. Свирепый либерал. Интервью с Наумом Коржавиным. // http://www.expert.ru/sever/current/skult.shtml)

[2] Коржавин Н. О том, как веселились ребята в 1934 году, или Как иногда облегчает жизнь высокий эстетический принцип: «Важно не «что?», а «как?». // Вопросы литературы, 1995, № 6

 

[ Previous | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | Next ]

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments