Arnold (arno1251) wrote,
Arnold
arno1251

Превращенные формы страха (10)

[ Previous | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | Next ]

А вот, что пишет об этом «факте» Коржавин (я процитирую здесь несколько отрывков из его статьи, потому что лучше автора об этом не скажешь):

«…не в социальных мотивах социальная роль этого фильма. В чем она, сами авторы фильма до конца еще знать, конечно, не могли, но они знали, чего от них ждут «заказчики». А ждали от них (и этого не скрывали) не классовости, а развлекательности: смеха, музыки и трогательных чувств… Конечно, можно было задуматься, почему вдруг именно теперь, в 1933-1934-х годах, случилось это возвращение к здравому смыслу. Кто-то тогда и даже загодя очень заботился о легком смехе, - Сталин еще в 1929 году в письме к Горькому писал о нужности комедии... А с тех пор потребность в ней стала еще актуальней».

«Конечно, подлинной роли этого фильма его создатели тогда до конца понимать не могли. Поскольку до конца, как и многие другие, не понимали, что только что произошло у них на глазах... Тем более теперь это оборачивалось «достижениями». Трупы с улиц южных городов уже убрали, и они не мозолили глаза уцелевшим, позволяли себя позабыть... В магазинах стали продавать кой-какую еду и хлеб. Конечно, это было пустяками по сравнению с 1928 годом, а тем более с 1913-м, но ведь не по сравнению с годом 1933-м. Это впечатляло. Короче, миновала угроза голодной смерти, а точкой отсчета теперь была она... Еще не было объявлено, что «жить стало лучше, жить стало веселей!», но к тому вели. Оно ведь и впрямь стало «веселей» - по сравнению с тем, что натворили сами воскликнувшие. А поскольку страна оставалась в их руках, могут опять натворить. Но что сравнится с возвращенной возможностью продолжать жизнь? И со страхом ее опять утратить, - ведь все видели, как она дешево стоит. Такие добродетели, как память и сознание, были тогда чертами тяжелыми, занудными и нереспектабельными. Раз уж выжили - не надо портить людям настроение. Ведь жить можно».

«…словом «диктатура» реальность сталинщины определить нельзя. Диктатуры случаются, но все они - другое. Надвигалось нечто такое, чего без немалых специальных усилий ни понять, ни представить себе невозможно. Ни потомкам, ни даже современникам [курсив мой – Н.В.]. Ибо тот, кто ее формировал, принимал специальные меры, чтобы его не понимали. Не множество его секретных операций (это само собой, но это было и раньше), а саму суть его системы».

«…сам по себе этот фильм почти невинен. Не какая-нибудь пырьевская «Богатая невеста», максимум через пять лет после «голодомора» повествующая о богатой и счастливой жизни украинской деревни. Тут ведь и лжи особой нет - просто шутка, нормальный шуточный фильм для нормально живущих трудовых людей. Вот в этом и был порок фильма - в адресате. Не было такого адресата, но ему хотелось быть. И, обращаясь к нему, фильм его формировал. И обманывал.

Зрители хохотали, и смех этот был гораздо более значителен, чем им самим казалось. Еще недавно грузовики ездили по городу, подбирали и укладывали штабелями трупы (как дрова, только с брезентом - слой трупов, потом брезент и опять). Над трупами жужжали большие, какие-то зеленые мухи. Жизни вроде не было никакой. А теперь оказалось - есть! Правда, вот умершие... Но они уже умерли, их нет, а нам надо жить по-человечески... Вот и живем - смеемся, как люди... Я считаю, что до сих пор мы не оправились от того смеха.

А в ответ я слышу:

- Да вы что? Людям забыться хотелось, и фильм им в этом, спасибо ему, помогал...

Да, спасибо. Помогал... Забывались. И только, наверно, легкий, неосознанный страх оставлял в каждой душе: вдруг что-то такое и со мной случится, ведь и меня так же забросят в кузов и забудут, А потом предадутся такому же культурному отдыху со смехом. И строительству счастья. Страшно попасть в категорию тех, кого не жалко... Что ж, Сталину и это было на пользу, - большой был спец по массовой психологии и хорошо, говорят, понимал место искусства в жизни».

К этой намеренно обширной цитате трудно что-нибудь добавить: вся механика возникновения тех давнишних радостных чувств представлена здесь предельно ясно и открытым текстом. Единственное, что еще остается дополнительно обсудить, это минорный компонент психологического механизма, превращающего всенародное горе во всенародную радость. Автор статьи о нем не распространяется, он только указал на него своей фразой: «Страшно попасть в категорию тех, кого не жалко...», но его значение несомненно и может пролить некоторый свет на другие аналогичные феномены.

Первая причина для радости проста и очевидна – мы выжили, хотя и были на волосок от гибели. Власть перестала морить нас голодом, и наши шансы на жизнь резко возросли. Само появление фильма «Веселые ребята» – знак, данный нам свыше, что там, «наверху» опомнились и приняли решение не доводить истребление народа до логического конца. Смерть, стоявшая непосредственно перед тобой, твоими близкими, откладывается на неопределенный срок. Мы будем жить. И это известие - вполне достаточный повод для бурной радости. Каждый просмотр этого нехитрого, скроенного по голливудским образцам фильма  нес его зрителям  весть колоссальной важности – для них фильм стал истинным «евангелием».  Они сами могли этого не осознавать и считать свое посещение кинотеатра просто «культурным развлечением», но организм не обманешь: при первых звуках «Легко на сердце…» зрительскую душу охватывали восторг и ликование. Недаром Утесов и Орлова в одночасье стали национальными героями и до сих пор числятся среди любимцев публики – это проявление «памяти народа». Никто уже не понимает, за что их так любили, но остатки этой любви дожили до наших дней – и дело здесь не в эстетических вкусах прошедшей эпохи, а в том, что они по замыслу главного режиссера (речь отнюдь не о Г.Александрове) сыграли роль ангелов, принесших народу благую весть. Мы видим сегодня на экране совсем не то, что первые зрители этого фильма.

Но у той же радости есть и другой – менее заметный – источник. Если первый коренится в том страхе, который остался в прошлом, то второй – в страхе перед будущим. Чтобы понять это, нужно во фразе «Мы можем петь и смеяться, как дети…» сделать акцент на слове «мы». «Мы» – это те, кто поет и смеется, «мы» не горюем и не плачем, пусть плачут «другие» – неудачники, из категории «тех, кого не жалко». «Мы» – те, кто выбрал жизнь, кто оптимистично смотрит в будущее, «нам» обещано, что оно будет за нами. Есть «другие» – им ничего не обещано, они скорее всего обречены. Но это нас не касается. Оставим их хоронить своих мертвецов. У нас иная судьба. Черта между «нами» и «другими» проведена резко и отчетливо: по одну ее сторону те, кто радуется, по другую – те, кто горюет. Потому приходится делать жесткий выбор: либо радость и жизнь, либо страдание и смерть[1].

Такая постановка вопроса – безусловно, не осознаваемая субъектом и никак не артикулируемая, разве что в каких-то оговорках «по Фрейду» - делает саму эмоцию «радость» не просто желательной и приятной, но, можно сказать, принудительной и неизбежной, так как она оказывается совершенно необходимой для жизни в условиях советской действительности, это приводит к дополнительному взрыву массовой буйной радости (так, что хмурое лицо прямо указывает на явного врага, на кого-то из «тех», оставшихся за чертой) и долго продолжает питать свойственный нашему народу оптимизм и презрение ко всякого рода маловерам, хлюпикам и нытикам. «Их» путь – в могилу, и «нам» с ними не по пути.

Покончив с «радостью», мы могли бы перейти и к другим свойственным человеку чувствам и чертам характера. У Фазиля Искандера есть, например, такая формула: «Удаль – это паника, бегущая вперед»[2]. Можно было бы развить эту мысль и показать, как страх превращается в «удаль». Или подобрать исторические и литературные примеры превращения страха в «ярость благородную», или в «нежность», или в «зависть», или еще во что-нибудь. Но в рамках данной статьи это вряд ли целесообразно – она и так получилась излишне пространной. Достаточно того, что доказана, как мне кажется, возможность таких «превращений», и следовательно, анализируя массовые настроения и чувства, мы должны считаться с тем, что их динамика и внешние проявления будут отражать не собственную природу этих видимых с поверхности чувств, а природу подлинного исходного аффекта – страха.

 



[1] Ср.: «В кампанию по нагнетанию ненависти включились все средства, формы и жанры массового воздействия. Все - кроме песни. Ей выпала иная миссия. Песня приняла участие в другой кампании, которая велась параллельно и была направлена, с точки зрения психологического эффекта, в прямо противоположную сторону. Если первая тянула психику вниз, в темную бездну, то вторая толкала ее вверх, к свету. Одна порождала ощущение беззащитности, подозрительности и страха, другая провоцировала атмосферу побед и свершений, молодости и прогресса». (Фрумкин В. Легкая кавалерия большевизма. // Вестник, 2004, № 5 –  6. - http://www.vestnik.com/issues/2004)

[2] Искандер Ф. Стоянка человека. // Искандер Ф. Стоянка человека. Повести и рассказы. М.: Правда, 1991, с. 224

[ Previous | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | Next ]

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments